Туда-сюда-обратно, или Сердца горестные заметы – З

А брокер с дилером и славный дистрибьютер
Мне силятся продать “Тойоту” и компьютер.
Вотще! Я не куплю.
Тимур Кибиров

Узнав, что на некоей выставке представлены “премиксы, макро- и микронутриенты”, все, конечно, бросятся туда со всех ног. На то и расчет.
Пока они бегут, пыхтя и пихаясь локтями, у меня есть время подумать. Напрягая свой узенький лобик, шурша мелким горошком своего несильного мозга, я извлекаю из заплесневелых чуланов памяти кое-какие свалявшиеся знания. Я возвращаю этим “премиксам” ихний родимый алфавит, – в стеклярусе латинских буковок они смотрятся как-то строже. Кроме того, видно, где у слова талия, в смысле перемычка. “Пре” приобретает достойный вид приставки. а “микс” – корня. Таким образом, “премиксы” – это не какие-нибудь “премированные комиксы”, а попросту “готовые смеси”. Так знаю я эти готовые смеси, чего на них смотреть! Ссыпали в чан порошки, размешали деревянной палкой, распудрили по коробкам, налепили на каждую розовый блин – личико чужого, нелюбимого младенца, – и на выставку. Делов-то. Зато – “премикс”, не хухры-мухры.
Что же касается “микронутриентов”, то, пользуясь тем же методом обратного перевода в англолатынь, можно вычислить, что это “микропитательные вещества”, типа. (Пардон: для пуристов в белых ризах улучшу стиль: “нечто вроде “мелкопитательных веществ”. Но так скучнее.) Слово “микро” традиционно не переводится на русский с греческого, хотя интернетовские остроумцы и переводят слово Microsoft как “мелкомягкий”, нам на радость. (А по-сербски, например, мороженое – “сладолед”. Уже по одной этой причине следует строго воздержаться от бомбардировок.) “Макронутриенты” же представляются внутреннему взору исключительно в виде бараньей ноги, обложенной запеченной картошкой.
Процесс обратного перевода – положи назад, откуда брал, а теперь скажи своими словами – работает, конечно, не всегда. Так, листая популярную книгу об архитектуре Петербурга, я обнаружила в ней фотографию собственного родимого дома и, опомнившись от радости, поинтересовалась, чем же это мы такие выдающиеся. “В этом доме каждый руст накован бучардой и скарпелью”, – пояснили составители. А, ну да. Ясно.
Вопрос о том, обогащают ли иноязычные заимствования родную речь, решается не теоретически, а практически. Если загадочное приглашение на выставку можно расшифровать, не вставая с места, то, стало быть, употребленные в нем иностранные слова – мусор. Ленивые и нерадивые решили: а пущай народ читает нашу клинопись, не баре, перетопчутся. Бучарда же со скарпелью заставляют вас оторвать задницу от стула, полистать словари и поинтересоваться, что это и кто это. И выяснить, что это, например, не персонажи провансальских сказок (“Белокурая Скарпель и ее верная Бучарда”) и не фамилии строителей (Мыкола Бучарда и Яан Скарпель), а такие особые инструменты. Когда вы наковываете руст, то бучарда делает тык-тык-тык, а скарпель – тяп-тяп-тяп. Подробности – в специальной литературе.
Как-то раз, в начале перестройки, ваш автор сидел (сидела) в своем замоскворецком полуподвале, укрывшись за кружевными занавесочками от нужд многострадального народа, и пил (пила) чай с баранками (пока не отняли) в полном соответствии с духом местности (genius loci). Зима лежала вокруг дома пышными купеческими сугробами. Смеркалось: отблеск румяной зари, говоря тургеневским слогом, лег на голубоватые всхолмья январского снега. Замоскворецкие галки сели на купола, на те места, где во времена Временного правительства стояли постоянные кресты. В дверь забарабанили (звонок у вашего автора не работал). В зиянии отвалившейся двери предстал странный человек. На голове у него была новенькая погранично-китайская ушанка со спущенными ушами, с антикварно-красноармейской звездочкой во лбу. В проемах между ушами проглядывало смугло-иудейское лицо из серии выехавших в 1972 году от греха подальше. Одет пришелец был в черное пальто с подкладными ватными плечами, такие продавались в комиссионке на Дорогомиловском рынке, три рубля штука: магазины затоварились ими еще в начале пятидесятых. Пальто было застегнуто на одну пуговицу ниже пупа; за пазухой виднелась беспошлинная бутыль с виски “Джонни Уокер” – пластмассовая, удобно изогнутая по форме мужской груди; пальто доходило до полу, но при ходьбе приоткрывало шнурованные до колен ботинки на рифленой, непромокаемой альпийской подошве. “Don’t I look like a genuine Russian moujik?!” – весело вскричал незнакомец.
Удивительный человек оказался американским писателем, совершенно мне не известным, знавшим три слова по-русски и на этом основании решившим проникнуть в страну сибирских сугробов, остроумно притворившись русским пьяницей, чей облик он не только изучал. расспрашивая очевидцев, но даже съездил на Брайтон-Бич, чтобы наблюдать натуру in vivo. Аккуратные отрепья, скопированные им с какойто этнографической картинки и теплый индивидуальный алкоголь в непорванном внутреннем кармане должны были. по его хитрому плану, отвести глаза местному населению и обеспечить инкогнито. Он поведал мне, что хотел купить valenki (ударение на втором слоге), чтобы уж совсем слиться с русской толпой, да вот в Манхэттане не нашел, но решил, что сойдет. Кто-то дал ему мой адрес, а он читал, что русские любят, когда к ним приходят без предупреждения, na ogonyok. Флоридский загар, ослепительно белые зубы и запах дорогого одеколона удачно дополняли образ опустившегося пропойцы.
Ричард страстно хотел братания с народом. Он хотел стать как мы. Нужные вещи он уже купил. Вот они. (Он развязал пакеты и коробочки и похвастался.) Теперь, собственно, по делу: какое самое распространенное русское выражение? Как обратиться к мужику на улице? Как сказать по-русски: “Trotzky is great”? Когда он уходил через час, он был страшен. Распотрошенный им “Беломор” расположился в накладном нагрудном кармане его пальто, как газыри на черкеске. Вобла на веревочке свисала с запястья. В другой руке была авоська с домброй, которую он считал балалайкой. На ушанку он прикрепил, в приятном беспорядке, еще с десяток значков: ГТО второй ступени. Почетный железнодорожник. Ленинградский Горный Институт, две октябрятских звездочки, “За дальний поход”, “Лучшему повару”, “Кисловодск”. На шею повязал пионерский галстук. Пришить метростроевские погоны к плечам я ему не дала: соврала, что нет ниток. Лишь поднявшаяся к ночи метель помешала ему надеть взблескивающую золотом и пурпуром тюбетейку, тоже купленную в фойе “Интуриста”. “Ya – zabuldyga, повторял он, чтобы не забыть. – Zabuldyga”. Больше я его никогда не видела. Возможно, он слился с народом.
Пока призрак Ричарда бродил по сугробам Ордынки, готовый отбиться домброй от медведя, а наши Валеры и Геннадии в порядке обмена блуждали в лабиринтах Гринвич-Виллиджа, немножко удивляясь, почему же полиция не арестовывает все местное население, произошло спонтанное словарное взаимообогащение, чего и следовало ожидать. Вскоре русские словесные прыщи начали выскакивать в самых неожиданных английских местах, а английские чирьи – в русских. “Нью-Йорк Таймс”, светоч прогресса, сообщает читателям, что “кулич” – это вид кекса с добавкой смеси мягких сыров. Слово babushka обозначает головной платок. От Нью-Йорка не отстал и Лондон щепетильный. Blini (с ударением на первом слоге) – так, во всяком случае, в некоторых издательских кругах, называют бутерброды размером с петровский пятак. Корочка со всех сторон обрезана, сверху – огурец. Меня на них позвали, я и ляпни, что это не blini; они же еще и обиделись. Ну молчу, молчу! Blini так blini. Вам же хуже.
Нам тоже хуже. Были у нас дома (строения, сооружения, избы, пятистенки, небоскребы, терема, дворцы, хаты, хибары, времянки, хрущобы, кибитки кочевые), а теперь завелся, как пырей среди ромашек, какой-то билдинг. За ним, контрабандой, пролез “хай-райз” (high rise). Без билета проехал хот-дог (“горячий хот-дог с сарделькой” можно в любой день купить на Пятницкой). Наш народ влечется к букве “х”: если в английском выражении есть “хот” или “хай”, наши сейчас же стащат и, кой-как переведя, прилепят эту оладью куда-нибудь на видное место. Hot line стало “горячей линией”, хотя это “срочная связь”. High season, о ужас, превратился в “высокий сезон”, хотя это, наоборот. уж скорее “горячие деньки”. Рекламные персонажи заговорили как эвенки: “Этот продукт мне вкусен”. – “Определенно!”
Вздулся паводок переводной литературы, из которой мы с изумлением узнали, что сатин и вельвет – одежда королей, совершенно как если бы они были доярками и механизаторами. Очевидно, Габсбурги и Гогенцоллерны, а также шустрые, но ныне вымершие Тюдоры подбирали себе прикид на Тишинском рынке. Меж тем, satin по-русски – атлас, velvet же – бархат, а “вельвет” будет corduroy, во всяком случае у американцев, а у англичан, может быть, еще как-нибудь. А сатин будет chintz. Приписав принцессам крови вкусы сельпо, пишущий наш народ возомнил, что ему внятно все: и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений, и пошел валять переводы со всех языков подряд, без тени сомнения.
“Демократия – власть народа. Плутократия – это и вовсе понятно без перевода”, – торопливо пишет невежда. В телевизионной передаче “Брейн-ринг” (!) пачкают молодым интеллектуалам их неокрепший брейн такой загадкой: “До XVII века их называли Гипербореи, что означает “каменные горы””.
“Плутос” по-гречески – богатство. Гипербореи – народы, – или другое что, – живущие “за севером”, или “за северным ветром”. То есть – мы с вами. Самоуверенные и невежественные, с непереваренным комом чужих культур в зобном мешке, с непросохшей ненавистью к образованному слою. мы идем куда-то, как Ричард – во тьму и метель, и пурга заметает наши тюбетейки.

Татьяна Толстая.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *